Вчера целый день прогуляли в городишке Новая Надежда в стране Пенна.
Ставший в 30-х годах прошлого века пристанищем для нью-йоркской и филадельфийской творческой богемы,улыбчивый и уютный, городок влюбил меня по уши. Радужные флаги на бесчисленных арт-бутиках. Железная дорога с вокзальным туалетом Версальского размаха. Ужасающего вида татуированные байкеры и байкерши мирно соседствующие с супергеями обоих полов. Пенсионеры всех рас, размеров и дизайнов. Дети-дети-дети. Утки, лебеди, лошади, собаки, собаки, собаки. Ресторанчики и река Делавэр. Морской трамвайчик и шоколадное морожно у моста. Магазинчики-музеи, где все хочется потрогать, рассмотреть и утащить с собою. Я почти не фотографировала, мне итак было хорошо.

вот чуток основной цветовой гаммы:


Собакам рады! Детей, пожалуйста, держите на коротких поводках:


Немножечко Кубы. Куренье разрешено! (на контрасте с повсеместным запретом курения в общественных местах)


Новонадеждинский гостеприёмник.


А вот стемнело и тут-то мне стало невыносимо жаль, что я не фотографировала сказочных домиков и артдековских витрин и парочки и ухоженных роскошных собак всех размеров...


Собак так любят, что то и дело натыкаешься на миски с водою для них, для братьев и сестер наших четверолапых!


мечты сбылись - солнечные сережки с янтарем - в ухах:


Ну это - ваще. Меня мало кто поймет, конечно. Но handlering (колечко, сварганенное из серебряной ложечки) и forkring (рыбная двух остриёвая вилка) покорили мое падкое на концептуальность сердцо. И щастье во мне плещется и длится уже второй день!

Сердце какого любителя русской словесности не дрогнет радостно, теплая слеза умиления не скользнет по заалевшей щеке, когда вот он - простой и застенчивый, близкий и знакомый, прикорнувший на груди Мерилэндщины -



Колониальный Вильямсбург, первое европейское поселение в Джэймстауне, индейские хижины, пушки, кораблики, форт - все такое игрушечное, словно одна большая сувенирная лавка, растянувшаяся от Часопикского залива вглубь стройных лесов Вирджинии. Рыхловатые пожилые бледнолицые женщины в замшевых сарафанах мастерят что-то из шкурок, а неподалеку - в чепчиках и длинных юбках азиатского вида колонистки сажают табак. Наш американский Вавилон. И только куры - настоящие - ходят, где хотят и думают, что они живут в 17 веке.

В ресторанчике. Вовка комментирует очередное внезапное исчезновение официантки: Что ж она все время пропадает-то? Англоязычная тинэйджерша наша впала в волнительную задумчивость: Как это, у нее что - срок годности истек? (expired)

В гостинице, по привычке старого лагерника, постирала свое бельишко и скромно повесила в ванной на решетке для полотенец. Интуитивно одаренный Вольдемар предупредил сразу - не делай этого, вдруг горничная (или как они там называются - эти люди, что вкрадчиво прибирают терем, пока вы завтракаете и выясняете срок хранения официанток?) - маньяк и свистнет имущество твоейное? Рационально превалирующая я, рассмотрев розовый конвертик, на котором было написано - здрасьте, меня зовут Роза, я буду обслуживать Ваш номер... - подумала, что вряд-ли... Во-первых, Роза - это что-то гораздо более возвышенное, чем мелкие кражи. Во-вторых, не хочется хвастаться, но - рубить-так рубить - у нас был с собой (и есть) и более ценный в тротиловом эквиваленте груз, нежели обсуждаемый предмет. Легкомысленно презрев мудрые советы, следующим вечером я обнаружила страшное... Роза не удержалась. В Нью-Йорк я вернулась без любимых дорогих моему сердцу и прочим органам тела аксессуаров!

Вообще, какое-то новое веяние - в ванной и на кроватях стояли подставочки с записочками, в которых сообщалось о бедственном положении экологии и предлагалось, если у нас совести нет, то хотеть менять полотенца, а если есть - то так и вытирать непоменятыми ими свои сознательные организьмы.

Дорога через Вирджинию, Делавэр, Мерилэнд, Пенсильванию, Нью-Джерси - ночью - две живые реки. Золотистая ртуть и жаркая лава.

На бензоколонках в Нью-Джерси дежавюшные очереди. Как в Когда-то.

Уставши отвечать диким вирджинцам, откуда мы со своим странным акцентом и подозрительной тягой к игрушечной истории вместо водных парков, стали глупо улыбаться, говорить Оклахома и yes. Почему Оклахома - не знаю, слово уж больно смешное. I have such an Oklahoma mom...

Из нежного раннего лета вернулись в ноябрьский беспросветный дождь. Холодно.

У меня тут дебит с кредитом не сходятся. В такие минуты очень хочется сделать что-нибудь эпохальное. Чайник там отскрести до зеркального блеска внутри и снаружи, в кладовке разложить палатки и спальные мешки по полочкам, распечатать,в конце-концов, фотографии с дисков, наклеить ярлычки на папки: "Школа", "Налоги", "Банк", написать в ЖЖ какую-нибудь фигню и ты ды...

Вот. Дело было на заре моей жизни в Нью-Йорке. Мир тогда был громаден и чужд. Ночью в окно равнодушно светил Верразано, а газовая плита загадочно мерцала фиолетовым огнем без всякого моего вмешательства. Улицы завывали сиренами, телевизор пугал пожарами. Язык, на котором говорил город, сливался в одну общую мелодию, которую мне никак не удавалось ни спеть ни запомнить. Звонок в дверь был внезапным, как приступ аппендицита. Вздрогнув, робко спросила - Ху из ит? Низкий мужской голос буднично произнес: Терминатор... Сердце мое бешенно забилось. О, этот город, этот безумный неспящий город, где терминатор мускулистым пальцем жмет на клавишу звонка в квартиру голубоглазой красавицы средних лет. Что ему надо? Куда бежать? Что делать? Путаясь в поворотах замка, открываю, забывая дышать... Приземистый коренастый Гонзалес с пульвелизатором в руке просеменил на кухню и привычно оросил зловонной жидкостью за холодильником и газовой плитой. Мексиканец, таки, был наемным убивцем. Но убивал он исключительно наших шестилапых братьев, которых так славно воспел Довлатов, наносил по ним упреждающий удар из неказистой пшикалки. Да и, откровенно говоря, не терминатором он и назвался. Так - экс, в прошлой жизни, наверное. Пережив визит Минотавра, я, зато, смело смотрю в глазок в лицо американской действительности и вполне понимаю, что мне говорит телевизор, не говоря уже о том, что вместо Верразано, в окно мое глядит маленькая зеленая женщина с факелом. Ну, если вытянуться сильно вправо - то можно встретиться с ней глазами.

За ланчем: Мишель - пышнотелая, какая-то кубистически-пикассовская тринидадка 36 лет, Эва - тонкая длинноносая светлоглазая красотка полька,25 лет, Стейси - темнокожая, с огромной попищей, кукольным глазастым лицом, американка,32 года, Дженнифер - крупная, белая, веселая, хипповатая ирландо-еврейка, поющая по вечерам в студенческом театре, 24 года - и я, ваш непокорный слуга,36 лет. Католики, иудеи, атеисты и неопределившиеся. Всех пятерых объединяет одно - сладостное воспоминание о том, как в детстве кто-кто из взрослых давал вылизать миску, в которой взбивался крем.

****************

Такое наслаждение говорить по-русски в офисе, где никто не может понять ни слова! С Эвой сегодня переговаривались, поеживаясь от удовольствия, как в том анекдоте про советско-польскую границу. Ну где еще ты можешь громко сказать коллеге - "жопа" и в ответ увидеть счастливую улыбку познания. Эмпирическим путем выяснили, что между украинским и польским очень много общего, тогда как русский Эве был малопонятен. Курицу поляки называют кокошкой. Мне это понравилось.

****************

Одна из моих менеджерш, уже давно покинувшая этот сомнительный пост, воспылала страстью к русскому языку, и требовала, чтоб я ее обучала. По-хорошему. Она, вообще, тетка симпатичная. Веселая, грудастая, энергичная, зад - ящичком. Эрика Кристиан. Так вот, она меня как-то спрашивает, а как по-русски beautiful. Я говорю - "красиво". Она, хорошенько тряхнув сережками, подбоченясь, раскатисто, на испанский манер - КРРРРРАСИВА! Such a sexy word!

****************

Та же Эрика, будучи довольно начитанной (по крайней мере, за ланчем, за все время работы в компашке, только у нее и у меня бывает книга), спросила, правда ли, что русский самый знаменитый поэт - чернокожий. Я, на секунду задумавшись, радостно подхватила эту идею - технически да! Если мы, конечно, не о Бродском тогда говорили.

****************

Я Эрике как-то показывала вот эту не слишком удачную фотографию моего неоконченного портрета моей же бабушки. Ну и комментирую - это, мол, бабушка моя. Эрика, воодушевленно: "А что у тебя бабушка - афроамериканка?" Я обалдела!

Говорю: "Эрика,сахарная моя, погляди в мои очи ясные! Где ж ты видишь во мне африканскую бурную кровь? Вы же сами меня Snowwhite прозвали в офисе". А она: "Ну и чё такого, я слышала в Украине тоже есть афроамериканцы. Вот и Пушкин..."